История петербургской болезни

()

(«Город полусумасшедших»)

В том, что я доктор, а вы душевно больной, нет ни нравственности, ни логики, а одна только пустая случайность.

(А. Чехов)

I

«Руки. Боже, руки. Эти холодные сырые руки. Они не давали бежать. Они тянули меня в свой мёртвый круг, обрекая на пытки страхом. Я желал вырваться, но оказалось невозможным даже просто уехать. Закостенелый и как бы равнодушный, он, Петербург, в своих жадных лапах питается жизнями и является дьяволом, пожирая души.

Петербург — это владыка теней. Тени повсюду. Я бежал, бежал, но они догоняли меня и колотили по голове, по телу. И вдруг я не смог бороться с этим и поддался. Но неожиданно я понял: именно так моя жизнь не может продолжаться. И, запинаясь о прямые углы равнодушных домов, в припадке ужаса я пытался убежать из Петербурга. Но тут разом стали разъярёнными и дома, и торговые лавки, и ветер, и даже вывески, – всё хотело остановить, преградить дорогу. Я спасался от всего, но безуспешно. Упавши лицом в сырой асфальт, я забылся. А после был здесь…

Я хотел найти чистого петербуржца, но всё безрезультатно…».

Еремей Обелисков

Письмо лежало нетронутым несколько лет в досье молодого человека, пока новый доктор Обуховской больницы, Полочкин, не обнаружил записку:

— Гм… Очень забавно-с, — врач удивлённо водил глазами по чернильным строкам, а после обратился к санитарке, — как давно этот пациент здесь?

— Месяца четыре, — со свойственной резвостью отвечала девушка, — ей-богу, он такой странный: исписал стены каким-то кирпичным обрубком. Мы хотели забрать его, но пациент обещался пробить голову тому, кто это сделает.

— Да, забавно-с. А почему вы не дали ему бумагу?

— Что вы, не даём.

Доктор углубился в одну точку и, сжав губы, мерно покачивал головой, а после добавил:

— А что с ним сейчас?

— Дурачок совсем стал, — состроив гримасу, пролепетала санитарка, — он всё время повторяет одно слово — нашёл. — «Что нашёл?», — мы его спрашиваем. А он по-старому.

— Презанимательно… в какой он палате?

— Там, на верхнем этаже в последней.

Незамедлительно доктор Полочкин решил посмотреть на это чудо больницы. Он прошёл по коридорам, в которых зловонно оседали едкие лекарства, словно ими были пропитаны стены, пол и даже лица пациентов. Местами отходила и падала извёстка. Картина была такая, будто больницу только что встряхнули. Но она продолжала стоять годами, не меняя своего облика.

Доктор подошёл к палате и приготовил свою записную книжку, в которой хранились ценные для него мысли, быстро пролистал её до фразы из «Обыкновенной истории» И. Гончарова:

«Петербург уже давно описан, а что не описано, то надо видеть самому».

Доктор Полочкин был коренной петербуржец, из того рода господ, которых столица не перекраивает изнутри, а живёт в них, как восход серого солнца где-то на западе города. Таким петербуржцам вполне удобно и привычно всё: и сутолока, и внешняя холодность, и апатия к горестям другого и даже чай в простых белых кружках.

Василий Николаевич к шестнадцати годам думал, что изучил весь Петербург. Он наперёд знал, куда ведёт лабиринт улиц, как ревёт Нева и как торговка бранит собак. У Полочкина всегда было в голове: «Петербург уже давно описан, а что не описано, то надо видеть самому». — Он услышал её случайно от прохожего, как бывает, когда стекло трескается от отскочившего в него мяча. Но после этого, просыпаясь, маленький Вася прежде, чем открыть глаза, ощупывал эту мысль со всех сторон и после бежал её осуществлять.

Юноша в двадцать лет был уверен, что только профессия доктора поможет ему. Как известно, люди — это душа города — возможно, болезнь и призрачность Петербурга и есть в самих людях. Полочкин не бредил идеей понять Петербург, но весьма увлёкся этим. Наверное, он был просто снобом и хотел уверить себя и, может быть, других, что видел и знает всё в городе, который казался таинственным для писателей-наблюдателей.

И вот, стоя перед палатой Обелискова, Василий Николаевич предвкушал, что этому предписано стать одним из главных достижений в его жизни. Он войдёт и сразу всё станет ясно — он был уверен: Петербург таится в этой комнате.

Возле походившей на обрюзгшего человека, жёлтой и немного покосившейся стены сидел Еремей Обелисков в смятой больничной рубашке. Сумасшедший был кроток и без выражения посмотрел на доктора. Под глазами пациента обвисали сливы, что, впрочем, неудивительно для обезумевшего, а лоб и щёки походили на скисшую грушу. Больше всего приковывали внимание ногти: под ними наливалась гранатовым соком кровь. Врач заметил это и скривился.

— Нашёл, — томно провозгласил Еремей.

— И я, — неожиданно для собеседника заявил Полочкин.

Сумасшедший не изменил лица, но зрачки его значительно расширились.

— Отныне ваш лечащий врач, Полочкин Василий Николаевич, — представился гость жёлтой комнаты.

Обелисков ничего не ответил и лишь тупым взглядом бурил точку в пространстве. Доктор вышел.

II

Полочкин изучал больничное досье Обелискова долгие две недели. И смог найти совсем немного стоящего материала. Вот, например, о детстве он отыскал только одно короткое упоминание:

«Е. Обелисков родился в городе А в семье цирюльника и швеи. Учился в гимназии хорошо. Начал писать стихи. Переехал в Петербург. Сошёл с ума. Начал приставать к людям. Попал в Обуховскую больницу».

Полочкина очень занимала перемена человека, связанная с переездом в Петербург. Зачем приехал? Как лишился рассудка? Впрочем, для поэтов это обычная штука… Или дело не в этом…

Другой документ, найденный в квартире и вошедший в досье Обелискова, был отрывком его стихотворения:

Обман. Туман. Обрывок мрака.

Он разрушитель чистых душ.

Тот Петербург, куда бродяга

Спешит за радостью в свет стуж, —

Он призрачен, коварен, душен,

Озлоблен, дик, упрям и скуп,

Он лицемерен и тщедушен,

Он вдруг воскресший жёлтый труп.

Полочкин понимал: Петербург уже давно описан, а что не описано, то надо видеть самому, — и, проверив свою записную книжку в кармане, взметнулся по лестнице и как-то очень быстро оказался у палаты сумасшедшего. Открыл дверь и вошёл.

— Здравствуйте, — приветствовал он пациента, впрочем, безрезультатно.

Василий Николаевич сел на тот же стул и подумал, как разговорить молчуна.

— Вы находите Петербург удушливым городом, не так ли? Он что-то сделал вам, – доктор заключил паузу, а потом, припоминая строки из письма Обелискова, продолжил, — своими холодными сырыми руками?

Безумец спрыгнул с кровати, и Полочкин пожалел, что это произнёс. Лицо Обелискова исказилось, словно каждую его клетку прожгли ядом. Он вспомнил строчки, которые написал по приезду в Петербург:

На берегу Невы бурлящей,

Её холодных сильных вод,

Живёт голубкой томно спящей

Мой Петербург среди болот.

Обелисков сжал кулаки так, что, дай ему гвозди в руки, он их бы смял в мягкие жгуты:

— Он сломал мне жизнь!

— Сударь, не будьте столь категоричны, — попытался спасти ситуацию доктор, — наша больница поможет вам…

— К чёрту вас и вашу больницу! Помогите лучше себе! Знаете ли вы, что вытворяет этот треклятый город?! — кричал больной.

— А вот здесь нам с вами по пути, милейший, — Василий Николаевич почувствовал, что беседа сама собой пришла к нужному месту, — видите ли, всё своё сознательное существование я занимался Петербургом. Я старался изучить каждую его бактерию. Кажется, мне многое удалось сделать. Сейчас я хочу познать столицу через человека и, наконец, разложить по полочкам все странности Петербурга.

— Вы хотите провести исследование надо мной? — ровным голосом произнёс Еремей Обелисков.

— Уважьте, какое неприятное слово — исследование. Забавно-с, что вы так говорите. Мне всего-то хочется знать вашу историю. Расскажите её. С удовольствием или без — решать вам, но можно хотя бы попытаться найти в друг друге единомышленников.

Лицо пациента стало напряжённым. Доктор не тревожил его.

— Я был глуп, — неожиданно начал Еремей Обелисков, — мне хотелось творить в самом высоком смысле этого слова. Большой город увлекал меня своей романтикой. О, эти известные стихи о белых ночах. Я думал: напишу такие же, потом открою издательский дом, назову его в честь моей фамилии, устремлённой высоко к небу… Право, я всегда пытался достичь высоких чувств и находил поэзию — приближенной к небу. Хотел чистоты… Дурак.

Он выкрикнул последнее слово, сплюнул недовольство так громко, словно толпа, провозгласившая Квазимодо папой шутов, и продолжил:

— Я приехал в Петербург с литературным материалом, пошёл к Мелковскому — знаменитому критику. Он высмеял меня: сказал, что в текстах нет интересных сюжетов и если я хочу чего-то добиться, то нужно быть либо каким-нибудь гением либо присвататься к дочке чиновника. Меня огорчил этот ответ.

Я искал вдохновения. Из окна своей угловой комнаты я каждый день наблюдал, как по Петербургу плывёт обман. Я видел истории разных людей, сидя там, в своём сыром, пропитанном холодными мыслями спичечном коробке, и не мог их разгадать. Вот, шепчутся две торговки: одна улыбается как южный персик, а другая — бледнеет, скользит глазами по серым домам. Я подумал, что первая, должно быть, чем-то хвастает, а вторая умалчивает о своих тревогах. Но, наблюдая следующим месяцем за женщинами, я понял, что ошибся. Теперь цветущая торговка носила траур, а боязливая — смеялась рядом с ней так громко, что через закрытую форточку мне слышался её надрывный смех.

— Так, будьте добры рассказывать о себе, — желая удержать свой предмет исследований от излишеств, заметил Полочкин, — придерживайтесь порядка, пожалуйста.

— Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется, — вспомнился мне Гоголь. И стало особенно страшно. Теперь мои детские представления об этом городе мутнели.

Смрад стоял над городом постоянно, как будто кто-то нарочно закрыл балкон со старыми вещами. У Петербурга не было хорошей погоды, такой, чтоб ни жарко, ни холодно. Изо дня в день люди сжимали в руке зонт, чтоб как-то спасаться от долго спящего солнца или вечно льющегося дождя. Спёртый, зловонный, смердящий воздух плотно висел над Петербургом. Сам город был умирающим стариком и в то же время ловким бойцом. Он побеждал каждого жителя, имел над ним неоспоримую власть, о которой никакой пробегающий мальчишка точно не мог знать.

У Невы я остановился. Прикрыл глаза. Кажется, задремал. Но уже через пару минут был разбужен раздавшимся револьверной пулей свистом. За мальчишкой бежал какой-то толстяк: «Стой, я тебе говорю!», — кричал он.

Вдруг, как по мановению руки, начал собираться народ. Пышнотелые дамы, господа с завитыми усами смеялись над нелепой картиной. Иные — перешёптывались и тыкали пальцем.

Вообразите: я смотрел на это, как если бы в очереди ни с того ни с сего меня обогнала мартышка или как если бы вода в море стала молоком. То книгопродавец гнал мальчишку за разбитое камнем окно, бросая ему в тонкую спину самые нелицеприятные возгласы. Кроме того, мужчина обещался выпороть ребёнка…

— Не нужно подробностей, не касающихся вас. Только по делу, напоминаю-с, — перебил врач.

— Я шёл по улице и видел тучи вместо ясного голубого покрова, глядел в Неву и не находил в ней своего отражения. Дома кривились и озлобленно тяготели к тому, чтобы меня утащить в какой-нибудь переулок.

И утащили, когда мне в очередной раз отказали в издательстве. Я чувствовал себя вымокшим брошенным котёнком: присылаемых родителями денег не оставалось. Картёжники предложили мне свой верный способ.

Так, я начал играть и проигрывать. Там я исхудал, стал похож на гнилую коряку, но нашёл себе друга.

За выпивкой мы обсуждали новости из газет и много философствовали. Он убеждал меня, что выжить в Петербурге можно только, если ты без чувств. Я говорил, что это вздор, что должно быть что-то живое, это же всё-таки столица, во всяком случае город, куда стремятся все молодые студенты. «Видишь ли, — заверял товарищ, — тут как-то устоялся холод. С ним никто не спорит. И все петербуржцы — закрытые, они не говорят о себе. И тебя отучат». Я не верил.

Однако чем больше я потом вглядывался, тем больше я не находил в них души. Случалось мне быть гостем светских вечеров. Так неуютно в компании людей я ещё не чувствовал себя. Я будто бы попал в кручёныховский ад. Как там говорится? Здесь клятвы знают лишь на злате, так? Вот и здесь все они беседовали о деньгах, о службе. Можете ли поверить, весь вечер! Ни слова о жене или дочке, или хоть о любимом занятии. Разумеется, я не мог поддержать их беседы, потому что, как вы понимаете, я нигде не служил, а деньги доставал бесчестным образом. Один господин понял мою смущённость и вывел меня на личный разговор.

Чёрт возьми! Но даже в нём, понимаете, в двадцать с чем-то лет, сидела эта холодность. Вопреки улыбкам, вопреки смеху и шуткам, он был статуя — жгучая, как снег. Мы ходили по Невскому проспекту, рассматривали людей, — вам должно быть, известно, что они там разных сортов. Он смеялся над тем, что выкалывалось из Петербурга своей небрежностью. Я не понимал, я считал это негуманным. Представьте себе, погонят собаку из ворот с палками, криками — он тянет меня на представление. Он подзадоривал кого бы то ни было, чтобы подогреть цирк. Со временем мне опротивело и его общество.

Я вспомнил о стихах: написал несколько десятков за неделю, вообразите, доктор! И снова пошёл в редакцию. Но теперь другую. Дом, в котором она расположилась, был с ровными прямыми углами, но обшарпанными, пожелтевшими стенами, словно взбитый желток. Меня приняли там: сказали прийти через неделю ещё раз. Я пришёл: оказалось — меня никто не ждёт, о моих стихах никто ничего не слышал.

Я был в ярости. Мне хотелось пумой броситься на этого редактора, которому я лично в руки передал стихи и который сейчас выставлял меня простаком, нагло утверждая к тому же, что рукописи могли раствориться. Так, я потерял свой труд.

Решение было неизменным: пора возвращаться домой. Петербург отнимал у меня всё: творчество, рассудок и что самое ужасное — возможность находить прекрасное вокруг и добиваться чего-то высокого, да мне на роду это написано, ведь я Обелисков! Теперь я не сомневался в обмане, пригвоздившем город.

— И что, вы покинули его? — читая свою записную книжку, Полочкин нашёл правильным этим поинтересоваться.

— Я уезжал белой ночью. И, почти миновав Аничков мост, остановился: хотел взглянуть на Петербург последний раз. Я вдруг засомневался: неужели этот город, этот спокойный Петербург меня изживает. Вдруг я услышал — будь он проклят! — женский крик. Я вгляделся: за каменной, прикованной скачком лошадью дикий мужик стегал плетью девушку по обнажённым плечам.

Я приблизился и кинул в истязателя первым, что подвернулось под руку. Он взревел от боли. Я дёрнул девушку, и мы скрылись в ближайшей подворотне.

Как вы понимаете, мой отъезд был отложен — будто неощутимые руки Петербурга меня остановили. С этим началась моя история любви.

Её звали Лиза. Она была проста, много смеялась и пела так, словно моё сердце проминалось под каждым её звуком. Я убеждался в этом каждый раз, когда мы плыли в лодке. Помню один замечательный вечер. На берегу играли мелодию Шварца, а мы скользили по Неве и наблюдали вальс лебедей. Наша любовь была вальсом. Не было для меня ничего прекраснее той минуты и тех чувств…

Мы ходили на свидания с Лизой поздними вечерами. Я ждал её на мосту, где белая ночь свела нас. И благодарил Петербург за то, что не уехал. Как я был счастлив.

Но она перестала являться. Я приходил опять и опять. Лизы не было. Я не мог в это поверить. Она исчезла просто так, растворилась в этом склизком ветре. Я любил её, безумно любил. Как цветок любит землю и воду, как звезда – небо. А она…

Как-то я увидел её с тем демоном, который недавно был истязателем. Они шли под руку и о чём-то очень громко смеялись. Я решил проследить: они завернули. Я поспешил за ними и упёрся в публичный дом…

Мне хотелось разбиться о Неву. О, что тогда было со мной! Передо мной качалось всё, а месяц криво улыбался.

Я надолго заперся в своём углу. А потом сквозь боль я задумал стать таким же, как всё в этом чёртовом городе. Где-то в сердцах я продолжал думать, что хоть один должен быть, хоть один петербуржец с чистыми намерениями, который не таков, как все остальные, у которого есть душа…

Стены города давили меня, душили, я пытался в конце концов снова убежать из Петербурга, но его злые руки хватали вновь. Последняя попытка кончилась этой больницей… Но я его нашёл.

Так кончил свою длинную речь Еремей Обелисков. Рассказ не удивил доктора, а даже разочаровал. «Презанимательно, но какая обыкновенная история», — подумал он, — «стоило терять время». А после продолжил вслух:

— А кого вы нашли, милейший?

— Оставьте мне чернила и бумагу. Я изложу вам это лучше в письме.

Просьба больного была исполнена. Пережив всё будто бы снова, Обелисков ощутил лёгкость мысли, которая к нему пришла после рассказа. И он был уверен, что именно это и остаётся. Отныне ему не было жалко ни себя, ни своей судьбы — безумец просто принял, что непременно всё так и должно быть и что поиски его наконец увенчались успехом. Да, он понял это, освежив всё в памяти, как бывает, когда после спёртого воздуха вдруг попадаешь в сад, полный цветочных ароматов.

На следующее утро Василий Николаевич пришёл к Обелискову за ответом. В палате он нашёл его лежащим с бумагой в руке. Полочкин подошёл ближе и заглянул в лицо сумасшедшего — он был мёртв. Нос его заострился и будто бы вздёрнулся, глаза освободились от беспокойства и как никогда были свежи. Лик Обелискова освободился от следов изнурительной жизни и отразил блаженство. Кажется, что всё его существо в эту минуту обращено к небу.

Василий Николаевич не удивился смерти и обратился к письму:

«Нашёл. Нашёл незапятнанного петербуржца. С душой. Это — я».

Насколько Вам понравилось это произведение? Оценить произведение!

Оцените книгу!

Средний / 5. Кол-во оценок:

Будьте первым, кто оценит эту книгу

Жаль, что книга Вам не понравилась

Помогите нам стать лучше!

Что могло бы сделать её интереснее?