Не покладая рук

()

Что я – правнук фронтовика – могу знать о Великой Отечественной войне?

Не видевший её, не знающий её голой правды.

А прадед знал.

Потому так мало всегда, с неохотой, вспоминал то время. Всё больше отшучивался.

Прадеда я не застал – он умер, когда мне было девять месяцев.

Как лежал у мамы на руках, стоявшей двадцать один год назад посреди майского цветения подле раскопанной лебедянской земли, в которую опускали гроб, заказанный райвоенкоматом, с телом инвалида войны II группы, кавалера боевого ордена Красной Звезды, гвардии старшины Серафима Ивановича Голубева, – не помню.

Только всё ярче рисую в своей голове эту картину. Рисую тяжёлые и дрожащие, с вздувшимися венами руки прадеда, берущего меня, младенца, у мамы, прижимающего ко лбу, на котором белой жилкой застыл шрам от осколка, чиркнувшего по кокарде на шапке зимой сорок четвёртого.

Сосуды пульсируют в голове прадеда, и он чувствует, как кровь обжигает голову.

Как тогда – зимой сорок четвёртого…

И он снова как будто бежит вдоль телефонного кабеля в штаб комбата, зажимая кровоточащее темя, и помнит только воронку от снаряда шестиствольного миномёта, только белый снег и чёрную землю, встающие волной перед ним и накрывающие с головой – раненной головой.

Будто дышащая паром каша из котелка, опрокинутого в детстве со стола вместе со скатертью, укрывающей от обжигающего дыхания смерти.

И только звенящий белый свет, превращающийся в звенящую темноту, тишину, пустоту, из которой вырывается детский крик и еле уловимый женский голос.

Я плачу. Мама забирает меня к себе. Прадед вытирает вспотевший лоб и младенческие слёзы, оставшиеся на седом виске. Сам пытается не заплакать.

Контузия достала его, крепкого жилистого мужика с руками мастера, в старости, возвращая своими припадками в уездное детство, когда во сне он часто просыпался от невидимой давящей силы, и отец-священник, целуя мягкой курчавой бородой в лоб, выводил сына в сад, где яблочная ночная свежесть, луна над серебряным колокольным шпилем и нежность хрустальной прохлады, ложащейся в воздухе, успокаивали и возвращали в сон. Отец на руках заносил мальчика в дом, укладывал в кровать, зажигал свечу на столе и над ней беззвучно, одними только губами произносил: «О Пресвятая Владычице Дево Богородице, спаси и сохрани под кровом Твоим мое чадо…»

…Прадед открыл глаза: над зажжённой свечой стояли жена, старший сын, дочь. После удара, случившегося позавчера, 9 мая, отнялась речь, поэтому сказать им он ничего не мог – только глазами повторял, что всё хорошо. Что видел отца, оказывается расстрелянного – за веру и родных, как он ему сказал, и потому теперь спокойного и счастливого там. Что там хорошо, а потому идти не страшно. Что ему не больно и легко – и в подтверждение этого закрыл глаза.

Голос прадеда – мягкий тенор с нотками южнорусского говора – тоже не помню. Но вот он будто пробивается из детства, из давно забытого, а потому, кажется, не-бывшего – но знаю точно, что было:

– Мой совет молодому поколению: берегите мир, боритесь за него не покладая рук, уж слишком дорого он нам достался.

Шесть лет назад нашёл эти слова, отпечатанные на машинке на тонких, жёлтых от времени листах бумаги, в архиве прадеда – в его родовом доме.

Автобиография, датированная декабрём 1984 года, оставленная мне – спустя тридцать лет я её, наконец-то, обрёл.

Вот всё, что я знаю о войне.

Знаю точно.

Насколько Вам понравилось это произведение? Оценить произведение!

Оцените книгу!

Средний / 5. Кол-во оценок:

Будьте первым, кто оценит эту книгу

Жаль, что книга Вам не понравилась

Помогите нам стать лучше!

Что могло бы сделать её интереснее?