Под стук колес вагонных

()

Медленно тащился товарный состав, облепленный беженцами. Часто и подолгу останавливался на станциях, разъездах или просто в лесу, пропуская наиболее важные грузы. С востока шли эшелоны с войсками, оружием, продовольствием. А на восток – эвакуированные заводы, предприятия, люди: больше женщины, старики и дети. Ехали в хвосте поезда на открытой платформе нагруженной каменным углём, куда в последний момент перед отходом поезда буквально забросил детей Веру и Юру, и помог забраться их матери Валентине Васильевне Журавлевой, начальник вокзала (которым оказался бывший когда-то сосед) города Проскурова.

Встречный ветер, угольная пыль и другие неудобства казались мелочью в сравнении с пережитым. Страшно было другое – налёты «стервятников». Фашистские самолеты по 11 штук заходили то с одной, то с другой стороны и люди бросались то в одну, то в другую сторону, спасаясь от смерти.

Поезд маневрировал: то резко тормозил и давал задний ход, то устремлялся вперед, то остановка на миг и четкая команда: — Воздух! Выходи! – сметала людей с поезда. Они бежали и прятались, если было где спрятаться, или падали в придорожные канавы подальше от вагонов.

Особенно страшным был налёт на кременчугском мосту: не скроешься в кусты. И только мастерство машинистов и охраны спасло эшелон.

Так на открытой площадке, на угле, ехала сильная духом женщина Валентина Васильевна с босыми, раздетыми ребятишками Верой и Юрой. Как ни старалась прикрыть и согреть их от холода, их продуло.

С температурой приехали в Киев множество людей. Вокзалы и поезда забиты. Люди долго не могли уехать из Киева. Ни хлеба, ни денег, ни вещей, которые можно было обменять на что-то съестное. Все попытки выбраться не имели успеха.

Из воспоминаний Валентины Васильевны Журавлевой:

— Сидим в отчаянье. Плачем: и я и дети. Подошел командир, майор, кажется, спрашивает:

— Что вы плачете?

— Я рассказала ему кто и откуда, показала документ, что жена политработника Красной армии с детьми.

 — Сидите здесь. Никуда не уходите. Придут два бойца, и вы с нами поедете.

— Куда вы едете? – спросила я.

— Едем туда, куда вам надо! – сказал майор и быстро ушел.

Это было счастье. Вскоре подошли два бойца и отвели нас в вагон с семьями.

— Эту женщину с детьми – сказал майор, проходя по вагону – поставьте на довольствие.

И мы ехали и питались наравне со всеми…

Дети в дороге совсем разболелись. Укутывая их в пальто и данное кем-то одеялко Валентина Васильевна обливалась холодным потом в страхе вспоминая пережитое. Не выходил из головы и Николай. Что с ним? Как они стоят, держат оборону на реке Прут? Она вспомнила как Юра проснувшись кричал отцу, когда тот уходил по тревоге в часть:

— Папка! Возьми меня с собой! Папка! Возьми меня с собой!

Теперь Юра и Вера со мной. А знает ли он, что мы еще живы, что мы хоть и с трудом и медленно, но уезжаем от этого смертельного ада. И она снова и снова представляла тревожный звук сирены, предупреждающий об опасности, нарастающий гул самолетов, огни прожекторов, мечущиеся по утреннему звездному небу и удар немецкой неразорвавшейся бомбы, потрясшей их здание. И холодный пот снова выступал, как только она вспоминала минуты страха, пережитые ею не столько за себя, сколько за детей.

Она вспомнила как не раз теряла Верочку (Юра-то больше на руках был). А та, шустрая стрекоза, убежит вперед или заглядится на что-то, отстанет.

— Вера-а-а! Верочка-а-а! – в отчаянии кидалась мать, звала и не находила в толпе беженцев, объятых своим и общим горем. У людей не было паники. Они были чуткими и добрыми. Передавали по цепи стоны матери. К великой радости, к великому счастью Вера находилась, бросалась на шею, целовала, смеялась и плакала, размазывая по пыльному лицу свои горькие детские слёзы.

— Мамочка, Юрочка, я нашлась, я нашлась – говорила она, — я больше не буду теряться…

Чем дальше на восток уходил поезд, тем спокойнее становилось на душе у Валентины Васильевны. Налеты прекратились. Глядя на спящих детей, она вспоминала Лариху – свое большое село и речку в Ларихе, и реку Ишим, куда в летнюю жаркую пору бегали купаться, а зимой кататься с гор…

… Вот она сидит у окна и оттаяв «пятачок» на замершем стекле смотрит и ждет, когда придет Гошка, ее брат, и она тоже побежит на катушку. А Гошка будет сидеть дома, потому что у них на двоих один шабур (самотканая сермяга – верхняя одежда сибиряков) и одна пара пимов на двоих. Они и в школу ходили поочередно, одевая общую обувь.

В её воспоминаниях всплывали картины Ишимского кулацко-эсеровского кровавого восстания. Она еще не училась в школе, но знала и любила, как и все ребятишки, молодую учительницу комсомолку Дусю Сухорукову. Её замучили бандиты, а её ребенка закололи штыком. «Мы в окошко смотрели на эту страшную картину» — вспоминает Валентина Васильевна.

Бандиты убили дядю, коммуниста Петрова Аркадия Васильевича – проткнули штыком. Теперь бы его вылечили. А тогда не было врачебной помощи. У него вздуло живот. Родные ложили лед на живот и ждали, когда умрет. Дядя скончался.

Паша Максимчук, молодой мальчишка. Его дважды избивали до полусмерти, он приходил в себя и вновь был избит. В третий раз его прикончили.

Погибли комсомольцы: Шура Петрова, Валя Ляпунова и много других активистов советской власти.

Картины детства сменяли одна другую…

Насколько Вам понравилось это произведение? Оценить произведение!

Оцените книгу!

Средний / 5. Кол-во оценок:

Будьте первым, кто оценит эту книгу

Жаль, что книга Вам не понравилась

Помогите нам стать лучше!

Что могло бы сделать её интереснее?