На память

()

Лёгкий ветерок, полный свежего дыхания весны, беспардонно наполнил собой весь класс, заставляя мальчиков с задних парт откидываться на стульях, чтобы уловить его прохладный поток, а ленты жалюзи колебаться. Он нёс в себе то чувство, что опьяняет каждого, кто хоть раз прикасался к счастью или кидался в него, словно в омут с головой.
— Здравствуйте дети, садитесь, — сказала женщина, довольно статная, в возрасте, не без великого уважения к себе. — Как вы знаете, сегодня восьмое мая и уроки сокращены. И всё же в преддверии праздника мы начнём изучать поэму-эпопею Николая Алексеевича Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».
Часть класса явно засуетилась, спеша достать ручки и раскрыть тетради. Дети, предпочитающие социальные сети мудрым словам взрослого человека, так и остались сидеть на своих местах, горделиво замечая при этом свою независимость и самобытность.
— Для начала отметим отсутствующих,- вновь заговорила учительница, медленно передвигая очки вверх по переносице.
Послышались частые шаги, и уже через несколько секунд дверь была распахнута. На пороге стояла девушка с румянцем на щеках, говорящем, если не о беге, то точно о скорой ходьбе. Ее стройное тело было обличено в голубую рубашку мужского кроя и юбку-карандаш, а на ножках красовались лакированные балетки. Русые волосы переливались золотом под редкими лучиками пробивающегося сквозь оконные рамы солнца. В глазах — свет, схожий с солнечным. Фигура была так энергична и непосредственна, что казалось, этот класс, школа лишь крохотные остановки на её неизмеримо долгом пути длиной в жизнь.
— Здравствуйте, Вера Николаевна! Извините за опоздание – пробка, — бойко сказала она, улыбаясь своими серо-зелеными прямо в глаза учителю.
Вера Николаевна на мгновение нахмурилась, но тут же расплылась в улыбке понимания и прощения.
— Садись Оля, садись, — заполнив пару строк в журнале, женщина обвела класс покровительственным взглядом и продолжила. – «История создания»,  кто брал эту тему для сообщения?
Рука только-только усевшейся на своё место Оли быстро поднялась вверх.
— Снова ты? — на лице учителя выступили мелкие складочки в уголках рта.- Что ж, просвещай.
Оля у доски, никто в классе и глазом не повёл. «Воронцова выйдет», — так говорили они на любом уроке, к которому не были готовы. Рассказывала Оля медленно, без запинок, проговаривая каждое слово. Выступать перед классом, выбрав пару человек и, по сути, обращаясь только к ним, она привыкла.
Отвечающая, снискавшая немую похвалу учителя, направилась было к своей парте. В кабинет стремительно вошла классная руководительница.
— Дети, послушайте! Вера Николаевна, прошу прощения, буквально минуточку, — пролепетала женщина и, не дожидаясь ответа, начала говорить снова, — Наша школа ежегодно принимает участие в поздравлении ветеранов Великой Отечественной войны на Площади победы. В этом году вам предоставлена честь … Желающие?
Тишина. Класс в молчаливом ожидании уставился на Олю, командира класса. Она же поочередно смотрела в глаза одноклассникам и одноклассницам, не каждый находил в себе силы, чтобы не отвернуться спустя две секунды. Оля разочарованно искала «своих» среди одноклассников.
— Я участвую, — железно сказала она.
— Ах, Олечка! Какая ты умница, — с восторгом проговорила, сияя белоснежной улыбкой, классная руководительница. — Выбирай себе помощника.
— Мне одной спокойнее будет, Анна Афанасьевна, вы же знаете, — Оля улыбнулась ей так, как улыбаются люди, нежно говорящие «успокойтесь», то есть ласково, с пониманием.
— Знаю, знаю… — на секунду задумалась Анна Афанасьевна. — Всю нужную информацию я пришлю тебе сегодня вечером, — обратилась она к Оле, по-дружески потрепав по плечу. — Я закончила, Вера Николаевна, спасибо. До свидания, дети!
Прозвенел звонок с урока, и, попрощавшись с учительницей, Оля стремительно стала продвигаться к выходу. Сбежала вниз по лестнице к раздевалке, а там, каким-то чудесным образом протискиваясь между учеников, схватила своё весеннее пальтишко и умчалась из школы.
Только через полчаса, в душном вагоне метро, Оля вспомнила, что чья-то рука в вестибюле коснулась её спины с намерением удержать.
— Станция Добрынинская. Переход на Серпуховско-Тимирязевскую линию и станцию Серпуховская… — проговорил голос диктора, заставивший Олю вернуться к реальности.
Дом ее был совсем рядом, буквально за углом станции метро. Зелёные деревья с немного окрепшими листочками обрамляли вход в подъезд панельной девятиэтажки. Лёгким движением руки она открыла дверь. Поднявшись по лестнице, на лифте Оля никогда не ездила, на седьмой этаж, стала искать в сумке ключи.
«Да быть не может! Опять посеяла, ну и дурёха», — подумала девушка, недовольно сдвинув бровки, потому что не могла нащупать ключи от квартиры.
— Фу-х, нашлись, — сказала Оля вполголоса, почувствовав тонкими пальчиками холод железа на самом дне сумки.
Раз- два- три раза повернулся ключ, заставляя замок разносить противный металлический лязг по всему подъезду. Она вошла в пустую квартиру и захлопнула за собой дверь.
Утомлённая учебой девушка сразу пошла в комнату, распахнула окно, сменила школьную форму на домашний халатик и плюхнулась на мягкую постель. Удостоверившись в том, что будильник заведён, она позволила себе погрузиться в безмятежный сон.

Из окна рвался прохладный ветер, свидетельствующий о том, что уже перевалило за шесть, и бледно-золотые лучи солнца заливали комнату. Будильник не успел начать трезвонить, как шустрая рука Оли одним движением выключила его. «СМС от Анны Афанасьевны»: мелькнуло в голове девушки, и она потянулась за телефоном. Оно действительно пришло минутой ранее.
— Так, собраться в 9.00, пять гвоздик, георгиевская лента, парадная форма, — бегло просматривала Оля сообщение, — ещё пойдёт Петрачков… — на секунду она прервалась,- какой такой Петрачков, он разве поднимал руку? Быть такого не может, чтобы этот разгильдяй…
Оля была в ярости. Её пальчики быстро бегали по экрану, печатая сообщение несносному Петрачкову, который явно решил
подправить свою репутацию перед учительницей.
Оля Воронцова и Даня Петрачков были знакомы с детского сада. Любитель холодного молока с пенкой, которое Олю, как и всех детей из группы, заставляли пить всеми правдами. Однажды Петрачков заметил, как она пытается сдерживать свои детские слёзы, пока строгая воспитательница отчитывает за нетронутую кружку. С тех пор Даня всегда пил на полдник две кружки пастеризованного молока с пенкой.

Теперь Петрачков слывёт неряшливым бездельником, редко с кем-либо общается и ещё реже посещает учебные занятия.
— Вот и как только этот чудак умудрился…? — размышляла вслух Оля, ожидая Даниного ответа.
«Привет, Оля. Не понимаю, отчего ты так злишься. Я так решил, я иду. Где тебе удобнее встретиться, чтобы обсудить детали?»
— Ишь, какой решительный, вот-вот из штанишек выпрыгнет! — возмущалась девушка, печатая новое сообщение: «Подъезжай через пятнадцать минут на Новокузнецкую, посидим в сквере, рядом с фонтаном».

Солнце приближалось к линии горизонта, прячась от глаз городских жителей за сотнями тысяч домов. Оля сидела на одной из лавочек и следила за порывистым движением воды в фонтане. Увидела знакомый приближающийся силуэт и махнула рукой. Высокий стройный брюнет энергично подошёл к лавке и присел рядом. Через минуту напряжённого молчания, он заговорил первым.
— Знаешь, меня ведь никто не заставлял принимать участие.
В ответ Оля лишь немного подняла брови в знак удивления, по-прежнему глядя на мерцающие в свете солнца брызги воды.
— И делать я это буду совсем не ради личной выгоды,- поднимал тон Даня.
— Тогда,-  Оля, наконец, посмотрела на Петрачкова, — если георгиевская лента у тебя имеется, купи пять красных гвоздик, — достав из кармана льняных штанов припрятанные пятьсот рублей, она властно держала их перед собой, намереваясь отдать распущенному, по ее мнению, мальчишке.
— Не нужны мне твои деньги, Воронцова, — встрепенулся он, но тут же стих.- Я купил гвоздики сразу же после школы. Тебя хотел прежде спросить, да ты убежала как ужаленная, — сказал Даня искренне, глядя в глубокие, ставшие зелеными на закате, глаза девушки.
Оля на секунду смутилась и отвела взгляд, но тут же нашла ещё один пункт, по которому можно было придраться к Петрачкову.
— А в классе, почему руку не поднял, раз ты такой активный?
— Личные мотивы, Оля, личные мотивы, — медленно говорил Петрачков, пытаясь казаться задумчивым. — Да и какая теперь разница? Нечего делать из мухи слона.
— Точно, ты прав, совершенно не нужно этого делать, — сказала раздраженно девушка. — Завтра, в 9.00, с букетом, георгиевской лентой и в парадной форме, жду тебя на Охотном ряду, около главного входа. Если не найдёшь, звони, — резко и холодно проговорила Воронцова, вставая и направляясь к входу в метро.
— Понял. До завтра, Оля!  «И чего она так взъелась? Никак не пойму …»

Вагон мерно покачивался, и за окнами поезда чернели и множились провода подземного, темного мира метро. Потоки сквозного ветра обдавали каждого, кто стоял неподалеку от окон, так и не доходя до иных, что были зажаты тисками слушающих, читающих, листающих экраны или сидели. Оля забылась, погрузившись в размышления. Она была из тех девушек, которые очень не любят ошибаться, а если и допустят ошибку, долгое время не могут себя простить. Бывало, Оля садилась на свою ветку и три-четыре раза проезжала мимо станции, на пятый раз, выбегая на улицу, отпустив себя. Так случилось и в этот день.

Солнце давно закатилось за горизонт, раздавшись в небе фиолетово-розовым всплеском. В квартире все еще никого не было. Отец с мамой работали в одной компании, из-за чего часто уезжали в командировки одновременно. С ранних лет приученная к самостоятельности, Оля легко выводила утюгом складочки на белой рубашке с красивыми кружевными рюшами. Затем, выключив в комнате весь свет, кроме настольной лампы, встала перед зеркалом. В голове начался минувший день.

Эти глаза, их невыносимые, постоянно жаждущие чего-то, глаза. Взгляды, говорящие: «Мы всё берем и берем, но вряд ли когда-нибудь отдадим», — ярко вспоминались девушке. Кисти ее нежных рук постепенно сжимались в кулачки. Он, Даня Петрачков, единственный, кто не увернулся от ее взгляда и выдержал натиск. Оле припомнилось это явственно, чисто. Все становилось на свои места. Этот распущенный ленивый парень не отвел глаз. Ему не было совестно, ведь как только учительница сказала о Великой Отечественной войне, он сразу же понял, что несмотря ни на что будет принимать участие в поздравлении.

Вокруг кучно передвигались люди, и Оле сложно было различить в этой толпе своего напарника. Внезапно ее подхватил общий поток и понес все дальше и дальше от входа. Хорошо, что в нужное время девушку буквально вырвали из бурного течения чьи-то сильные руки. Опомнившись, Оля обернулась и подняла голову, тут же поспешив освободиться от капканов, что удерживали ее чуть ниже плеча. Даня стоял перед ней, по-доброму улыбаясь, пока девушка рьяно пыталась вырваться.

— Даже не думай, Воронцова. Отпущу — унесет.

— Пойдем на трибуны, скоро парад начнется.

Пара пошла гуськом. Минуя заполненные людьми ряды, они продвигались все ближе и ближе к местам, на которых восседали ветераны, искрясь блестящими в утренних лучах солнца орденами.

— Как мы найдем нашего? – с недоумением спросил Петрачков.

-Ты разве не читал вчера СМС Анны Афанасьевны? Она ведь и фотографию прикрепила.

— Читал, как же. Читать-то читал, а лицо не запомнил. Зовут его Жаркий Степан Давидович, это я точно знаю.

— Хоть что-то, ладно. Я, кажется, его вижу. — Оля подняла одну руку, громко и отчетливо произнеся, — Степан Давидович!

В этот момент, старичок, живо разговаривающий о чем-то со своей соседкой, резко повернул голову и начал вставать со своего места. Поравнявшись с детьми, седовласый мужчина, в морщинах которого была запечатлена вся жизнь, пожал руку Петрачкову.

— Чем обязан, соколики? – осипшим голосом сказал старик, улыбаясь ребятам.

— Степан Давидович, — начал Даня, — мы ученики двухсот первой школы. Меня Даней звать, девушку Олей. Разрешите вас поздравить.

— А-а-а, знаю такую школу, – лукаво улыбнулся старик, добавляя тем самым своему лицу еще морщин. —  Каждый год от вас ко мне приходят, а мне и отрадно. Ох, как отрадно, родимые!

— Спасибо за мирное небо над головой, за право на жизнь. Спасибо за ваш подвиг, за то, что собственными руками отвоевывали право на жизнь для всего народа и отвоевали. Живите душой, живите сердцем, передавая свой жизненный опыт, свою мудрость молодым и подрастающим. Степан Давидович, здоровья вам, и светлых радостных дней! – отчеканила давно придуманное поздравление Оля.

Пока Воронцова произносила поздравление, какое-то странное чувство нарастало в ее душе, отражаясь в голосе. В нем проскакивало напряжение, которое возникает у каждого, кто говорит о чем-то животрепещущем и важном. Даня заметил его и, посмотрев в глаза Оли, обнаружил, в них слезы. Нет, ему не показалось, девушка действительно была на грани. Чуткий Степан Давидович тоже заметил тон, с которым Оля произносила такие знакомые, но от этого не менее приятные слова, и растрогался.

— Спасибо, спасибо дорогие, – сказал старик. – Не зря, не зря русская земля кровушкой истекала. Жив наш народ будет, покуда помнить станете. Ну, бывайте родимые,  порадовали вы старика. А меня дела ждут, – полушутя сказал Степан Давидович, поглядывая в сторону рядом сидящей старушки.

— Всего доброго, до свидания, – одновременно сказали дети.

Прав был ветеран. Память сильнее времени. Память позволяет не теряться, не быть циничным. Живая страна – живой народ, а народ жив, пока предков чтит. Когда помнит и ценит тех, благодаря кому жив остался.

После парада Оля с Даней решили взять мороженое в ГУМе и отправиться гулять вдоль Москворецкой набережной. Дойдя до «Парящего моста» они, не договариваясь, остановились и принялись доедать мороженое, чтобы ничто не мешало им насладиться видом, что вскоре откроется.

Русые волосы Оли пытался унести майский ветер, и Даня, пользуясь тем, что девушка была сосредоточена на противоположном береге реки, с упоением смотрел на веер ее распущенных мягких волос. Они уже собирались уходить, как внезапно Оля, потупив глаза, сказала:

— Давай сфотографируемся. На память.

Петрачков кивнул и достал телефон из кармана черного пиджака.

— Улыбочку! – сказал мужчина, и телефон издал характерный звук. – Готово.

Не посмотрев получившуюся фотографию, они поблагодарили прохожего. Дане было рукой подать до дома.

Долго не мог налюбоваться фотографией Петрачков. А как можно было не любоваться? Он, Даня, стоит, приобняв за талию, Олю Воронцову. Такую непохожую и родную… Память сильнее времени.

Насколько Вам понравилось это произведение? Оценить произведение!

Оцените книгу!

Средний / 5. Кол-во оценок:

Будьте первым, кто оценит эту книгу

Жаль, что книга Вам не понравилась

Помогите нам стать лучше!

Что могло бы сделать её интереснее?