Война в жизни нашей семьи

()

Война в жизни нашей семьи

Я всегда говорил, и не только говорил, но и искренне восхищался своими дядьками, которые воевали. В поле зрения детей моего времени попали много фронтовиков. Я родился через шесть лет после войны, через десять начал что-то соображать. А что такое десять лет для человека пробывшего 2-3 года на фронте, потерявшего десятки, а может и сотни товарищей в военном огне. Их воспоминания, как и раны некоторых, были в то время совсем свежи. Ведь при жизни в небольшой, я бы сказал маленькой, деревне, нашими дядьками вполне могли быть и совершенно чужие по крови, но родные по образу жизни люди. Мы часто присутствовали при их разговорах, воспоминаниях. Не смотря на то, что они мне не родные, величие их подвига было так же весомо, как и заслуги всего народа. Прошло много лет, но в моих ушах, при воспоминаниях и разговорах о тех днях, стоит тяжёлый, рвущий душу и сердце зубной скрежет моего дяди — Васильченко Владимира Яковлевича. Он скрипел зубами не для того, чтобы показать свою мощь, а выражая этим своё бессилие перед обстоятельствами тех дней, перед неотвратимостью потерь друзей и товарищей. Однажды, рассказывая, как он хоронил, прикрыв плащ-палаткой своего фронтового друга, который вытащил на этой палатке моего Лёльку, когда его прошила автоматная очередь появившегося из ниоткуда фашиста. Лежать бы ему с простреленной грудью, выбитыми рёбрами возле того навеса, и истекать кровью, умирая, если бы не Толька. Он его не оставил. А через несколько месяцев сам попал под такую же очередь, и тащил его Лёлька уже мёртвого. Но не бросил, а раненый в плечо той же очередью, вытащил к своим. В 1951 году, когда у Лёльки родился сын, он назвал его в честь погибшего друга Анатолием. Таким образом, похороненный в далёкой земле друг всегда был рядом. Даже более чем через десять лет, говоря об этом, он через каждых пять слов пристально, гоняя кадык, изучал побеленный моей мамкой потолок, а потом, скрипя зубами, долго крутил чубатой головой и зачем-то выскакивал в сенцы. Там он сморкался, почему-то ругаясь в темноту. Вернувшись в хату, припадал к ведру с водой и долго, ёкая как лошадь, пил через край. Папка, который не воевал, так как был молод в годы войны, смотрел на братку полными слёз глазами, чувствуя, как тому сейчас тяжело. Дядя Коля Сухарев, муж моей тёти, тоже весь израненный, наливал полстакана самогона и Лёлька, вернувшись к столу, ни на кого не глядя, молча выпивал. Потом они, помолчав какое-то время, заводили разговор о другом, доедая приготовленную мамкой свежину, ради которой они и собрались за этот стол.

Будучи уже взрослым парнем, после событий на Даманском, информация о которых, несмотря на секретность, просочилась на гражданку, я вспомнил тот вечер. Ведь случись это на пару лет позже, я мог быть среди тех ребят. Наверное, благодаря победе наших отцов, мужчин и женщин их поколения, нам не пришлось, в полной мере, проверить стойкость своего характера.

Я уже как-то говорил, что всегда, особенно когда повзрослел, восхищался широтой их души. Они не хвастались своими ранами, но мы видели их купающимися или мылись с ними в бане. Мы видели рельеф их фигур, когда они косили сено и их пропотевшие рубахи прилипали к телу. У Лёльки на левом боку была выемка, в которую свободно могли поместиться моих два детских или один теперешний кулак. Шрамов по телу было ещё штуки четыре или пять. У дяди Коли орнамент был чуть поскромнее, но вполне достойный того времени. У него на плече был такой же провал как у Лёльки на боку. На вопрос: «Это что, так вырвало пулей или осколком?» — он, даже как-то смутившись, ответил: «Ну, да. Но в основном выболело». Я понял уже позже, как это — выболело. Нашего дядю Колю кушали те, кому можно этой привилегией пользоваться только после смерти человека. И вот они, эти мужики, пройдя пекло такой войны, израненные, несмотря на всё были живы.

Им было в то время чуть за 30-35 лет. Сразу после войны они были вообще пацаны — 20-25 лет. Лёлька, на которого было две похоронки, после войны женился, и они с тётей Тоней родили троих детей. Дядя Коля — двоих. Не смотря на фронтовое прошлое, а может быть, благодаря ему, они оба очень любили пошутить, разыграть кого-то. Не дай, бог, было непосвящённому человеку попасть под такую раздачу. Однажды Лёлькапришёл к младшему брату, моему отцу, в гости. Молодая жена подала им на стол по тарелке щей. Володька, хлебнув чуть-чуть из ложки, наклонившись к брату, и тихонько, чтобы не слышала Катька, сказал ему: «Ты что это Ванька молодую жену не воспитываешь?» «Это как?»- спросил Ванька. «Да, я в кои веки у вас в гостях, а она щи холодные подала. Как так?» И Ванька, чтобы отругать потом жену с полным основанием, для пробы, хватанул полную ложку щей. С воплем: «Ну, Кадук, мать твою!» — зашвырнул ложку в куть. А щи были не холодные, просто жировая плёнка не давала пару выходить. В то время мясо использовалось экономно, и щи заправлялись обжаренным салом. Лёлька хлебнул их аккуратно, но обжог язык и решил разыграть Ваньку. Ванька попался на его удочку в полной мере. Он вспоминал о коварстве Кадука, так он прозвал его ещё в детстве, сам получив в ответ прозвище Магурин, до самых своих последних дней.

Володька Кадук, как звали его не только в нашей деревне, но и во всей округе, был ещё тот баламут. Принеся с фронта навыки боёв без правил, ведь он воевал в дивизионной разведке, был почти постоянным их участником. Если где-то в деревне случалась драка, Кадук был где-то рядом. Где был Кадук, там вполне могла случиться потасовка. Его на договорных началах приглашали на свадьбы или какие-то другие мероприятия. Только взяв с него обещание, которое он старался держать. Старался потому, что он был такой не один. Желающих помахать кулаками хватало и без него. Молодые, но уже с потрёпанными нервами мужики, были не прочь показать свою удаль. Не зря же говорят, что за свадьба без драки, хоть снова гуляй. Он ведь обещал не начинать, а насчёт участника, договора не было.

Но это никак не отражалось на нашем отношении к Лёльке. Он был крёстным у половины деревенских девчонок и пацанов, ну, может, у третьей её части. На меньшее я не согласен. Уж если он выезжал в улицу на своём мотоцикле, а у него был новый Иж 49, то двигался на нём с трудом и очень аккуратно. Его агрегат был под завязку загружен пацанами и девчонками. Он мог послать куда-нибудь далеко любого, но дети просто обожали его. Садясь на лавочку просто покурить, он не мог позволить себе подремать на солнышке. Ему не давала это сделать детвора. На нём сидели, висели и просто лежали. Он как-то находил время и терпение для этих целей. Естественно таких случаев было немного, но именно они и запомнились. Хотя, я помню его и на работе.

Работал он механизатором. Не помню, чем он занимался в посевную, но в уборку, несмотря на запреты руководства, мы часто катались на его Сталинце, забравшись в бункер, и якобы выполняя работу по разравниванию зерна. Я, как родной племянник, имел преимущества перед другими и мог кататься, пока не надоедало. Самое интересное и притягивающее было в том, что он разговаривал с нами, как с равными. Он вполне мог спросить, в качестве совета, задумчиво глядя на тучку: «Как ты Витька думаешь, будет дождь или нет?» Выслушав ответ, крикнуть вознице пароконки, который отвозил зерно от комбайна: «Ты давай, не дури, приезжай ещё. Витька говорит, дождя не будет». И, как бы в раздумье, добавить: «Ты ехал бы домой, мать потеряет. Не выпроводить тебя! — и с заботой о тебе же добавить: «Завтра, если будет время, прибегай.» С поля мы могли доехать до деревни. А вот на поле только на своих двоих. Узнает бригадир, возница получит нагоняй.

Механизатор он был хороший, бережно, даже с какой-то любовью относился к технике и работе вообще, будучи человеком мягким по натуре. Люди, помнящие его до войны молодым парнем, характеризовали его именно так. Он никому не позволял вольностей в отношении себя. Эта черта характера с годами стала одной из основных, и порой играла ему во вред. Ведь очень трудно иногда определить грань между просто насмешкой и издёвкой, шуткой и реальностью. Правда шутить он любил и умел сам. Мог подсолить их острым словцом. Мог со смехом или улыбкой принять их в отношении себя, но, если кто-то переходил определённую им грань, мог в ответ выслушать хорошую, жёсткую отповедь.

Согласно официальной бумаге, пришедшей родным в начале девяностых годов, уже после реальной его смерти, за могилой, в которой похоронен Васильченко В.Я. ухаживают пионеры. Как-то в Канской газете напечатали небольшое сообщение об этом. Его увидела моя жена и дала почитать мне. Мол, смотри, может какой-то твой родственник. Я позвонил в канский военкомат и с изумлением узнал, что это не какой- то мой родственник, а мой родной дядя, который умер и похоронен в д. Архангельское Канскогорайона в феврале 1986 года. Я слышал о похоронках на него, пришедших в годы войны. Его мать, и моя бабушка, похоронившая к тому времени трёхдочерей, с трудом пережила первую. Потом выяснилось, что он жив. В госпитале, где он лечился после ранения, и только начал садиться на кровати, лежал и его земляк, который увидел упакованного в бинты Володьку и написал об этом своим родным. Из этого письма и выяснилось, что он жив. Но Мать, узнав даже эту весть, так до конца и не оправилась после извещения о его смерти. О второй, которую пытались утаить от неё, ей стало известно из случайного, неосторожного разговора соседей. О том, что и эта бумага недействительна, она так и не узнала. В те годы, годы войны и огромных людских потерь, так и не выяснилось, что в той могиле лежит кто-то другой. Он получил после войны документы, жил и работал, воспитывал родившихся детей. Он был большим оптимистом, умел радоваться жизни и ценил её, но такое сообщение его бы обрадовало. Не потому, что там его нет, а лежит кто-то другой, такой же русский солдат, а потому что их помнят, их могилы не превратились в безымянные холмики. Значит, погибали они не зря.

В марте 2014 года, будучи на мемориале памяти в Красноярске, я попросил найти в списках погибших моего дядю. Его нашли. Да, он похоронен в той братской могиле. Белорусская земля приняла в свои объятья очень много наших солдат. В то время могли похоронить останки, опознав их с чьих-то слов. Главное, что сохранили память о наших парнях. Не только память, но и их имена. Не пытаются отречься, умалить значение их подвига, забыть о них.

Когда появился Бессмертный полк, некоторые демагоги пытались даже пристыдить нас. Якобы, в разных местах несут портреты одних и тех же людей, несут их нанятые для этих целей люди. Уймитесь. Русскому народу не нужно что-то придумывать, ему не нужно фальсифицировать какие-то данные. Если мы возьмём в руки портреты ВСЕХ погибших в годы войнылюдей, и выйдем на улицы, то это шествие можно будет наблюдать не только из космоса, но его можно увидеть с другой планеты.

В середине 70-х мне довелось побывать в Калиненграде, бывшем Кенигсберге. Этот город, город-крепость, по заверению фашистских генералов, никто, никакая армия в мире, никогда не мог захватить. Ни осадой, ни штурмом, учитывая вооружение того времени. Но они не учли, что на вооружении русского солдата было неимоверное мужество. Понадобилось всего несколько дней, и она была взята. Но на каждой площади этого небольшого города, почти на каждом его перекрёстке, братские могилы, с сотнями, тысячами имён наших русских солдат.

Нам, живущим на просторах Сибири, трудно представить, сколько этих могил на европейской части России и соседних стран. В 2009 году, будучи в Белгороде, я был на месте одного из самых великих танковых сражений второй мировой войны, под Прохоровкой. Многие места боевых сражений тех лет не изучены. Ведутся раскопки, поиски стихийных захоронений. Есть неизвестные имена солдат, погибших и в этом поединке. Но то, что уже сделано, заслуживает уважения. Огромный храм построен недалеко от места, где сошлись воины двух армий. Стены его полностью отданы под списки погибших солдат. В сотне метров от него — братская могила. Обходя её территорию и читая списки похороненных, я никак не мог проглотить комок, подкативший к горлу. Там такая тишина, что звенит в ушах. Притом, что в тот момент там было сотни две человек.

Где-то по эти полям проходил боевой путь брат моей матери Шукан Николай. На его долю выпало две войны. После боёв на западном фронте, их дивизия была переброшена на восток, где ему пришлось ещё повоевать. Шукан, как звали его в нашем семейном кругу, после одного из заключительных боёв, похоронив двух друзей, с которыми прошёл половину боевого пути в войне с фашистами, трижды раненный, один раз очень тяжело, в грудь, и контуженный, в нервном запале, застрелил двух пленных японцев. Наших солдат обвиняют в излишней жестокости, непримиримости к врагам. К нему, нашему дядьке, отнеслись со всей строгостью законов того времени. Осуждённый и лишённый всех боевых наград он вернулся в круг нашей семьи только в середине пятидесятых. Уже после его смерти, а точнее, больше чем через тридцать лет после неё, он был полностью реабилитирован.

С катушкой проводов, служа в роте связи, пол Европы прошагал и прополз муж сестры моего отца — Сухарев Николай. Под пулями и снарядами врага, он пробежал и прополз столько километров, что некоторые автолюбители не пройдут за свою жизнь. Зубами провода не держал, но один раз пуля обожгла в такой момент, когда руки нужны были для того, чтобы остановить кровь, но связь в тот момент была важнее его жизни. Как это расценить современными мерками? Как это расценивалось мерками того момента? Вопрос, на который мы сейчас не сможем ответить так, чтобы были удовлетворены все. Но он, в тот момент, даже и не думал об этом. Это был его долг, долг солдата, связиста — обеспечить связь. А она чаще всего и нужна была в такой, важный для исхода боя, момент. Так его и нашёл товарищ: с проводами, которые он не смог хорошо соединить и держал руками, без сознания, которое он потерял от большой потери крови. А потом уже он провожал домой того товарища, которому отрезали перебитую осколком ногу вместе с сапогом, так как собирать там было нечего. Разве только в тот самый сапог.

Потом, приехав домой, они совершали уже другие подвиги. Их жизни, вернее их руки, нужны были разрушенной стране. Ведь и так четыре года огромную страну тащили на своих плечах старики, женщины и дети. В годы моего детства, только в нашей, небольшой деревне, жило десяток женщин, которых звали: Казимириха, Блиниха или Иваниха. Их мужья не вернулись с фронта или умерли в первые послевоенные годы от военных ран. И они, ещё не старухи, жили с 15-20 летними детьми, которых родили перед войной. Они так и не вышли замуж, да и не за кого было.

Прошли годы, как мы проводили в последний путь своих родных фронтовиков. Уже больше семидесяти со дня победы, когда наш флаг был водружён над Рейхстагом. Но мы помним имена воинов, принесших нам победу. Вечная им память!

Насколько Вам понравилось это произведение? Оценить произведение!

Оцените книгу!

Средний / 5. Кол-во оценок:

Будьте первым, кто оценит эту книгу

Жаль, что книга Вам не понравилась

Помогите нам стать лучше!

Что могло бы сделать её интереснее?